RSS

Нине Ильиничне Граховой в деталях запомнился каждый день войны

01.05.2015
Нина Ильинична Грахова

Нина Ильинична Грахова родилась в 1934 году. Когда началась война, ей было всего семь лет. Она помнит все события очень хорошо, так, как будто это было вчера. Еще бы! Ведь то, что заложено в человеке с детства, остается с ним навсегда. Она передает свою историю просто, но вместе с тем очень ярко.

– До войны, – начинает свой рассказ Нина Ильинична, – мама работала на заводе по производству самолетов, а папа занимал должность заведующего складом на Киевском вокзале. В день, когда началась война, папа пошел в военкомат и записался на фронт. Мамин завод потихонечку стали переводить в Казань, его работникам предлагали перевезти туда своих детей, родители хотели отправить и нас. К тому времени в нашей семье было четверо детей. Я – самая маленькая, две мои сестры, одна старше меня на два года, а вторая – на 10 лет, и брат, ему было 12. Но так сложилось, что первый корабль, переправляемый в Казань через Волгу, немцы разбомбили. Родители побоялись нас туда отправлять и решили, что нам лучше уехать в деревню к бабушке, в Калужскую область. Они думали, что туда немец не дойдет. Но там мы встретились с ними уже через пару месяцев. В сентябре немцы прошли по нашей деревне. Они вбегали в каждую хату и давали автоматную очередь.

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, никого не задело. Мы так поняли, что они сами боялись. Боялись партизан, искали именно их. Потом все затихло, до 1942 года. Тогда у нас в деревне расположились русские войска и начались постоянные перестрелки, бомбежки. В марте нашим пришлось отступать к Москве. И тогда моя старшая сестра приняла решение идти вместе с ними. Они ушли, а я осталась. Меня не отпустила бабушка, побоялась отправлять маленького ребенка в такой дальний путь. Я, конечно, плакала, кричала, тоже хотела уйти. Как потом оказалось, зря не ушла. Через некоторое время немцы начали нас бомбить. Бабушка сказала мне бежать в соседнюю деревню к ее дочке, маминой сестре. «А я, – говорит, – поймаю корову и догоню». Я бегу по стёжке ржи, вокруг все грохочет, страшно, но я добралась благополучно. Бабушка пошла прямо следом за мной, но ее остановили наши солдаты, они ей сообщили, что туда уже пришли немцы. Я прибежала прямо к ним в руки.

Немцы согнали людей из двух деревень в одну хату, люди стояли друг к другу близко-близко. Все думали, что сейчас они подожгут дом и всё, всем конец. А я совсем ребенок, ничего еще толком не понимаю, решила, что спрячусь под столом, и ничего мне не будет. Я туда залезла и заснула. Просыпаюсь – никого нет. Смотрю – немцы таскают сено, я выскочила из хаты, никто меня не заметил. Добежала до овощехранилища, в котором мы раньше прятались от бомбежек. Прибегаю – и там никого нет. Я немножко поплакала и под утро уснула. Долго не могла заснуть из-за того, что меня съедали блохи. Проснулась от того, что открылась дверь, стоит на пороге немец и улыбается мне. Я испугалась, вся сжалась в комок. Он ушел куда-то, я начала лихорадочно соображать, куда мне теперь податься. И тут снова открывается дверь, с этим немцем прибежала моя тетка. Она, видимо, сказала, что у нее ребенок пропал, вот они и пошли меня искать. Поселили нас в хату, народу там было много, тесно, голодно. Однажды выглядываю в окно – ведут пленных, а среди них – мамин брат. Тетя выбежала из хаты, хотела к нему подбежать, но один из немцев ударил ее прикладом. Дядя остановился, снял с себя рюкзак и достал оттуда полбуханки черного хлеба и две банки консервов. Немцы его не убили, заставили работать, собирать для них еду с окрестных огородов. А потом он сказал им, что пойдет искать провиант в нашу деревню, говорит, я быстро сбегаю и вернусь. Немцы ему не разрешили, но он все равно пошел. Тогда его застрелили. А нас в скором времени собрали и погнали. Куда – мы, конечно, не знали. Среди нас были только старики, женщины и дети. Я была с теткой, тремя ее детьми и с ее свекровью. У тети была дочка, почти моя ровесница, и погодки – сын и дочка, совсем еще малыши. Гнали нас финны, они были очень жестокими. Я никогда не забуду, какие у них были ботинки. Такие огромные, с металлическими набалдашниками, спереди и сзади. И, если кто как-то не так себя поведет или что-то не то скажет, они сразу же пускали в ход это «оружие». Помню, идем мы, лето, солнце припекает. Взять ничего с собой не разрешили. Тетка только повесила на меня свое пальто, мне оно по пятки было, на всякий случай, мало ли куда нас занесет. Иду я в этом пальто, но с босыми ногами. И тут один дедушка захотел пить, нагнулся к луже, а финский солдат подошел к нему и ударил его своим железным ботинком прямо по лицу. У того кровь захлестала, женщины закричали, заохали, а финны наставили на нас автоматы.

Пригнали нас к какой-то деревне, чтобы никто не убежал, оставили на окраине. Все разожгли костры, у тетки было немного мучицы, и мы решили сварить мамалыгу. Она отправила меня за водой на колодец, дала с собой два бидона – наш и еще какой-то женщины. Колодцем, видимо, давно никто не пользовался. Вода переливалась через край. Я решила быстрее все сделать, зачерпнула воду сразу двумя бидонами и… полетела вниз. Водой меня наверх подняло, но один бидон у меня утонул. Я вылезла, реву, пальто на мне тяжеленное стало. Пришла вся расстроенная, а тетка мне еще за чужой бидон подзатыльник отвесила. Покушали, а ближе к утру приняли решение бежать. Одна из наших попутчиц, бабушка, сказала, что очень хорошо знает эту местность. И если перейти реку Жиздра, а после нее лес, то мы выйдем к нашим. Мы всей компанией немного отстали от отряда, затаились в кустах и побежали. На пути первым препятствием для нас стали окопы, вырытые нашими войсками. Они были глубокие, под два метра. Все перепрыгнули, а я не могу. Тетка говорит: «Прыгай, я тебя поймаю». Но не поймала. Я упала. У меня разорвалась вся коленка, порвались сухожилия. Я никак выбраться не могу, нога болтается. Плачу, еще полусырое пальто все в грязи. Тетка прыгнула за мной и вытащила из окопа. Боль в ноге дает знать о себе до сих пор... Потом мы направились к реке. Мне дали палочку, я иду медленно, мои ушли далеко вперед. И тут рядом со мной останавливаются конные немцы, окружили меня, что-то говорят на своем языке. Я смотрела, смотрела на них и как разревусь. Они развернулись и уехали.

Когда мы подошли к реке, та бабушка, что нас на побег подговорила, помолилась и говорит: «Река заминирована нашими войсками. Пойду я первая. Если погибну, то хоть вы останетесь живы». Но мы все прошли. А в лесу нас ждало страшное открытие. Вот как стояла наша воинская часть, так вся там и полегла. Лежат убитые, кухня походная стоит, лошади, мухи летают, вонь неимоверная. Мы идем, и я вдруг вижу: лежит солдат без сапог и ноги у него уже разлагаются, а лицо все скрюченное. Я увидела это, очень испугалась, заорала и побежала. Нога еле волочится. А я бегу, не замечая боли. До конца леса так бежала. Из леса мы вышли прямо в поле ржи. Я стала рвать колоски, чтобы поесть. Одна из остинок как-то неудачно встала у меня в горле, и я начала задыхаться. И какая-то женщина подбежала ко мне, рукой туда залезла и вытащила эту остинку. Три раза за один день я могла погибнуть, но осталась жива.

До деревни дошли, а там тоже немцы, и нас снова собрали и погнали. В деревне той бабка какая-то вправила мне ногу, перевязала ее, что-то там нашептала, и стало полегче. Так гнали нас до западной Белоруссии. Пришли мы к концу осени. Уже наступили холода. Мы побежали по деревне побираться, кое-как оделись, не по размеру, конечно, но и то было хорошо. Через некоторое время началась эпидемия тифа. Из нашей семьи болезнь настигла меня и теткину свекровь. Она умерла, а я лежала без сознания целую неделю. Когда очнулась, решила сразу же встать, но не смогла, отказали ноги. Мне пришлось учиться ходить заново... Мы жили в доме старосты деревни, вся его семья – это дочь да тесть. Последний – очень ко мне привязался. Однажды ночью мне захотелось сходить по нужде, я выползла на улицу, а назад заползти не смогла. В белорусских деревнях очень большие пороги, делали их для того, чтобы сохранить тепло. Я не смогла подняться, стала скулить, никто меня не слышит. И я начала замерзать. И в это время, Господь меня берег видно, дедушка этот тоже решил выйти на улицу, чуть на меня не наступил. Увидел, как закричит: «Спите! Девка-то замерзла». Он схватил меня на руки и уложил на свою печку, накрыл тулупом и сидел со мной до самого утра. Мне тогда, во время болезни постоянно снилась мама и еще хлеб, ароматный такой, только с печки. Есть хотелось ужасно... А в это время немцев догоняли наши. При одном из столкновений была убита немецкая лошадь. Немцы ее похоронили, а наши голодающие пленники откопали. Моя тетя ходила по деревне в поисках еды, пришла к той семье, что лошадь выкопала, они ей дали котелок с похлебкой и лошадиное сердце. Эта похлебка спасла мне жизнь, я быстро пошла на поправку.

Ранней весной, еще снег не сошел, нас всех построили, посадили на машины и привезли на какую-то станцию, пересадили на поезд и повезли дальше. Когда сделали остановку, я вышла, отпускали только детей, все равно к родителям возвращались. Смотрю, сидит немец, ест кашу из котелка. Я скорей к тетке, беру у нее плошку и к нему – просить эту кашу. Он отдал мне весь котелок. А на следующей остановке я точно так же подбежала уже к другому немцу, а он наставил на меня автомат. Еще на одной станции, это была уже Польша, мы снова побежали искать еду. Одна женщина дала мне хлеба, и тут немцы стали всех загонять обратно. Ходят с палками и с собаками, кричат. Я испугалась, говорю: «Тетенька, спрячьте меня». Она мне на ломаном русском: «Что ты? Они детей не трогают». А немцы подошли, один меня ударил, потом второй. Я побежала, а за мной погналась собака, мне так страшно, бегу, а платформа заканчивается, обрыв… и я прыгнула. Отбила себе все пятки, лежу, плачу. Какая-то женщина из поезда увидела меня, подбежала, схватила на руки и занесла в вагон. Потом нас привезли в лагерь, не знаю точно, что это было за место. Лагерь окружала огромная каменная стена, стояли высокие трубы, они коптились по-черному, и очень сильно воняло. Сотни людей отправлялись за эту стену и там исчезали. Когда нас привезли, один из немцев с рупором говорит по-русски: «На кого сейчас гер-офицер покажет палкой, тому выйти из очереди. Все остальные должны идти в ворота». На меня и тетку с детьми указали палкой. Мы очень испугались, но оказалось, что избежали смерти. Мы все светленькие, с голубыми глазами. Схожесть с арийской расой нас спасла. После нас посадили в телятники, заставили раздеться догола и засунули под душ с каким-то раствором, продезинфицировали, в общем. А вещи нам отдали горячие, из печи, уничтожили жаром всех вшей. Нас опять посадили в телятники и повезли дальше, привезли в другой лагерь, на этот раз надолго. Там было очень плохо. Есть совсем было нечего. Немцы с нами как с собаками обращались, кидали нам остатки своей еды, при этом к нам близко не подходили. А мы пытались любыми способами схватить эти огрызки. Жили в огромном сарае, на полу сено, потолок протекает. Воду нам давали по времени, всего на полчаса, мы выстраивались в очередь за ней, кто с чем – с кружкой, с тарелкой, что было, то и использовали. Этого, конечно, не хватало. У тетки четверо детей, как успеть всех напоить? Сколько мы там прожили, не помню. Через некоторое время стали отбирать чистых людей, то есть без всяких болячек. Отобрали в том числе и нас. Набрали три вагона. Высадили нас уже в Литве. Выяснилось: привезли на продажу, как рабов. Мы оказались в городе Йонишкис. Литовцы не сопротивлялись немцам, встречали их с распростертыми объятиями, у них жизнь так и шла, тихо и спокойно. Нас долго никто не покупал, всем нужны были работники, а с нас какой спрос – молодая женщина да малолетние дети. Потом подошла семейная пара, они захотели купить только меня. У них умерла дочь примерно моего возраста, очень на меня похожая. Но они не стали меня неволить, предложили такой вариант: они меня возьмут, покажут мне комнату, дом, если понравится, то я перееду к ним, а нет так нет. Пришли мы, у них свой большой красивый дом, показали мне комнату умершей девочки. Все нарядное, в голубом цвете, на кровати сидит большая кукла. Я смотрела, мне так все понравилось, но вдруг, неожиданно и для самой себя тоже, я расплакалась. «Хочу к тетке», – говорю. И они меня вернули.

День уже клонился к закату, мы думали, нас снова отвезут в лагерь, но тут приехала одна старушка со своим взрослым сыном и купила нас. Ей просто стало жалко нас – детей. Она сказала, что меня хочет пристроить нянькой к своей дочке. А тетку в дом к местному мэру. Старушка снимала у него жилплощадь, и мэр предложил оплачивать ее уборкой и помощью по хозяйству. Мне выделили комнату рядом с кухней, метров шесть, наверное. По ночам там бегали крысы, огромные, как кошки. Я не могла нормально спать. Нянькой я проработала недолго. Я же сама ребенком была, мне тоже хотелось играть, а не работать. Мы выходили с моей подопечной гулять, я сажала ее чем-нибудь заниматься, а сама присоединялась к игре соседских ребят. Однажды играли у них дома, затеяли чехарду, я перепрыгивала через мальчика, а он в это время встал, и я ударилась головой о шкаф, прямо об угол. Потеряла сознание, было сотрясение мозга. И меня после этого, можно сказать, уволили. Тогда тетка стала оставлять меня со своими детьми. Но случилось еще одно происшествие. Одной из девчонок надо было зашить штанишки на коленках, я взялась за это дело, а нитки такие суровые, руками никак не разорвать. Я схватила нож, он у меня соскочил, и я попала себе прямо в глаз. Глаз вылез из орбиты, я ничего не вижу. Мы с теткой пошли к врачу, он дал нам направление в областную больницу. Ехать нужно было 80 километров, к тому же дело зимой было. Тетя нашла машину, мы приехали, но опоздали, врач уже ушел домой. Нам сказали приходить завтра. А куда нам деться? Мы не местные, ничего тут не знаем, где нам ночевать? Но потом медсестра дала нам его домашний адрес. Он оказался очень хорошим человеком. Прооперировал меня в тот же день, вечером. Мне опять повезло: еще чуть-чуть и осталась бы я без глаза. А через три дня мне сняли швы, и я уже летала по больнице. Все за мальчишку принимали. Тетя, перед тем как положить меня в больницу, отстригла мне волосы, чтобы вши не завелись. А так как одежды никакой мы не взяли, там мне дали ботинки, не по размеру совсем. Тетя долго за мной не ехала. Эту поездку ей было сложно организовать, и она не знала, когда именно меня нужно забирать. В больнице лежала одна женщина, очень я ей понравилась, она захотела меня удочерить. Врач на ее просьбу ответил, что не имеет права решать такие вопросы, но они договорились, что если тетка за мной не приедет до выписки этой женщины, тогда пусть она меня забирает. Не оставаться же мне беспризорной сиротой. Но тетя все же забрала меня. Зрение на поврежденном глазу у меня сейчас -12.

Через некоторое время русские пошли в наступление. Перед тем как они вошли в город, немцы вывели оттуда всех евреев, у нас там располагался один из лагерей. Мы слышали, как они стройным маршем шли умирать. Немцы одевали их в деревянные ботинки, которые при ходьбе громко стучали по мостовой. Вывели за лес, заставили вырыть могилы и расстреляли.

– А почему вас не тронули?

– А мы жили уже как литовцы, поэтому и не тронули. Но город бомбили. А перед этим всегда наступала такая тишина. Абсолютная. Так мы сильно пострадали однажды. Один из литовцев позвал тетку за продуктами в магазин, разворовывать, можно сказать. Магазины ведь все, при отступлении, остались открытыми. Мы закрыли наших маленьких в погребе, в котором укрывались от снарядов, и пошли. Я взяла самое вкусное – подушечки с начинкой, одну банку под правую руку, другую – под левую, а третью еще по дороге перед собой катила ногой. Подхожу к подвалу, но не успела его открыть, как немцы стали бомбить город. Я смотрю наверх – летит снаряд прямо на меня, переливается на солнце и пищит, они пищали очень противно, как поросята прямо. Он взорвался рядом со мной, и меня волной шарахнуло прямо об этот погреб. У меня сразу из ушей, изо рта, из носа пошла кровь. Я села, слышу, ребята там плачут, а я их даже открыть не могу. Все вокруг разворотило, и ключи улетели куда-то. Тетя прибежала, сорвала замок, со мной стала возиться. Я вроде отошла.

А потом пришли наши, я этого точно никогда не забуду. Дом, в котором мы жили, разбомбили, и мы перебрались в другой, на самом краю города. Было тепло, мы открыли окна нараспашку и вдруг слышим шум приближающегося орудия. Смотрим, подъезжает танк, стоит на нем мужчина со знаменем, весь черный от дорожной грязи и пыли, как уголь, только зубы и глаза белые. Он нас попросил: «Дайте водички напиться». Тетка побежала, принесла ведро воды, поставила, дала кружку. Этот танк уехал, и опять тишина. А потом через час как пошли наши войска. Тетя налила воды, кружки поставила, все останавливались у нас попить водички.

А потом немцы нас снова начали бомбить. И мы приняли решение уйти из города, направились к фермеру, к которому до этого я бегала за продуктами. Зашли в лес, а маленькие начали плакать, везде крапива их жжет. Тетка вернулась назад, чтобы хотя бы одеяло взять. Опять ведь не понятно было, куда нас могло занести. Мы остались ее ждать. Сидим, а вокруг взрываются бомбы, нас засыпает землей. Я только молюсь Господу, чтобы мы выжили. И вдруг тетка бежит, вся в крови, ее ранило в руку. Одеяло, которое она принесла, было белым, а стало красным. Мы забрались в воронку от снаряда, чтобы переждать бомбежку. Недалеко была дорога, а на ней стояла машина. Смотрим, под ней двое мужчин и женщина. Я подбежала к ним и рассказала про тетю. Они нам помогли, перебинтовали ей руку, и мы смогли продолжить свой путь. По дороге еще нарвались на самолетный обстрел. Но и тут нам повезло. Добрались до фермера, а у него там уже народу видимо-невидимо, но тетю он положил в дом. Несколько дней она пролежала, потом мы поняли, что надо что-то делать, рана уже начинала гноиться. Я сбегала на дорогу, остановила двух солдат на повозке, которые довезли нас до госпиталя. Раненые там были везде, на каждом свободном клочке земли. Тете провели операцию, вытащили у нее этот осколок, она его сохранила на всю жизнь. Доктор тогда сказал, что мы приехали очень вовремя. Мы переночевали там две ночи и отправились назад. К этому времени наши, русские, уже далеко продвинулись, время фашизма подходило к концу. Так мы и жили там, я продолжала подрабатывать у литовцев, покупала им продукты, бегала по всяким мелким поручениям. Иду я однажды – это было под Новый год, 30 декабря 1944-го – и вижу: впереди меня идут две женщины, говорят на русском языке и одеты по-русски. На них лапти, шубы из овчины с поддевками. Я им говорю: «Вы откуда?». И надо же себе представить, оказалось, что они из Калужской области, из нашего района. И родственников моих знают! А сюда приехали за продовольствием, насобирали две большие котомки. Привела я их к тетке. Им тоже повезло встретить меня, потому что в Литве никто никогда не пускает к себе ночевать, хоть ты умри, но не пустят. Они у нас поспали и наутро собрались назад, домой. Я решила ехать с ними. Тетка не отпустила, поэтому я удрала по-тихому. Поняла, что сглупила, почти сразу же. В Литве снега почти не было. Он выпадет, немного полежит и растает. Но в России-то все совсем иначе. Самая середина зимы, морозы стоят жуткие. А я ушла в резиновых сапожках, тонких носках, демисезонном пальто и платочке. Добирались на разных поездах, нас брали бесплатно, подсказывали, где лучше сойти. На одной из станций нам пришлось особенно долго ждать поезда. Я уже замерзла совершенно, когда рядом с нами остановился состав. Нам с ним, к сожалению, было не по пути. На этом поезде ехали на фронт наши солдаты, у них в вагонах костры горели, гармошки звучали, двери, как всегда, нараспашку. Один дядька взял меня к себе, обнял и вдруг заплакал. У него жену и двоих детей сожгли немцы. «Ты, – говорит, – очень похожа на мою девочку».

Тут Нина Ильинична и сама расплакалась, но рассказ продолжила:

– Он снял мне резиновые сапожки, растер ноги, разрезал свой подшлемник на две части (он был шерстяной) и положил мне в сапожки. Меня накормили, обогрели, и тут тронулся наш поезд, стоящий поблизости. Солдат схватил меня на руки и посадил на ходу. Так мы добрались до нашей станции. А оттуда до бабушкиной деревни еще 23 километра шагать. Приехали мы рано утром, а до бабушки добрались на закате. Деревни нашей нет, все сожгли, только кое-где из-под земли дымок идет, все в землянках живут. А у бабушки был домик маленький, ей сын заново выстроил. Мы к нему подходим, мои провожатые ее окликнули, а она у печки что-то делала, не оборачиваясь, спрашивает: «Кто там?». Они ей: «Мы внучку твою привезли». Она: «Какую еще внучку?». Бабушка думала, что нас с тетей уже давно в живых нет. «Нину». Бабушка так и осела. Мы с ней обнялись, поплакали. Женщины сразу ушли, потому что им предстояло еще несколько километров пройти. Потом меня забрали родители.

– Как они жили все это время?

– Мои старшие сестры и брат добрались тогда до Малоярославца. Оттуда уже ходили поезда до Москвы. Но их проверяли. Документы и, соответственно, билет были только у старшей сестры, младшую не заметили, она спряталась под сиденьем, а брата высадили. Он потом сильно заболел, но оказался у одной хорошей женщины. Она помогла многим детям, селила их у себя, кормила. Мама разыскала его и забрала домой. А ту женщину отблагодарила буханкой хлеба и двумя кусками мыла. За мыло она особенно была благодарна. Мама так и работала все это время на своем заводе в Москве.

Папа на фронте был ранен в область мозжечка, потерял память, она к нему вернулась только через три месяца, а мама получила сообщение, что он без вести пропал, думала, умер. У него всю жизнь, до конца его дней, болела голова.

Что было, когда они ко мне приехали! Я забралась в угол, с нашей последней встречи прошло четыре года, для ребенка – это довольно большой срок, я уже отвыкла от них. Встретились, заплакали, мама рвет меня в одну сторону, обнимать, папа – в другую. Приехали мы в Москву. Идем с Киевского вокзала домой, время позднее, луна светит, так свежо, хорошо. Заходим домой, и мои сестры с братом кидаются мне навстречу. Вот так в 1945 году я нашлась. День, когда объявили победу, очень плохо помню. Помню только, что плакали, смеялись. В 11 лет я пошла в школу, в первый раз, в первый класс. Потом родители подарили нам еще двух сестренок. Тетка, с которой мы были в лагерях, благополучно вернулась домой с детьми в 1948 году.

Сейчас Нина Ильинична живет в маленькой однокомнатной квартирке на окраине Москвы вместе со своим любимым мужем. Это второй ее брак, первый сложился неудачно. Ее избраннику 92 года, 18 мая исполнится 93, «мальчик мой» – так она его называет.

– Мы женаты всего восемь лет – говорит Нина Ильинична.

– Так вы – молодая семья, – улыбаюсь я.

Нина Ильинична смеется, но тут же грустно добавляет, что муж совсем плох, с кровати уже не встает. Но она на судьбу не жалуется. Грех жаловаться, когда столько раз удалось избежать смерти.

– А о чем-то мечтаете? – спрашиваю я.

– Конечно. А как же! Мечтаю ремонт в ванне сделать и чтобы кто-то мне помог подготовить моего мальчика (мужа) к празднику Победы. Одной мне с ним очень тяжело управляться.

Беседовала Сабина Салимова

Если вы нашли ошибку: выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

Сообщение об ошибке

Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
*
CAPTCHA Обновить код
Play CAPTCHA Audio

Версия для печати