RSS

Ассия Хакимовна Ильматова: «Воевать и убивать – разные вещи»

08.05.2015
Ассия Хакимовна

С самого первого дня войны Ассия Ильматова стремилась на фронт. Не стрелять – спасать. Но взяли только в сентябре 1942 года, зачислили медсестрой заградотряда, входившего в состав 120-й стрелковой дивизии 66-й армии.

– Ассия Хакимовна, помните первый бой и первые потери?

– Потери у нас начались еще на марше. Наша 120-я стрелковая дивизия формировалась в Казани, откуда я призывалась, а первый бой мы приняли под Ерзовкой. Сначала нас перебросили в Татищево около Саратова, там подучили и отправили в Сталинград. 400 километров прошли пешком. Рокадная железная дорога, которая нас выручала в декабре и январе, еще не была построена. Почему нас не переправили по реке? Думаю, по причине господства авиации немцев над Волгой. Мы и по степи шли только ночью. Днем солдаты отлеживались, а я бегала, перевязывала им сбитые в кровь ноги.

– Как вы узнали о войне?

– Я училась в 9-м классе. Мы с подружкой договорились идти гулять в парк и по дороге узнали о начале войны. Сразу стало не до прогулок. Состояние было очень странное. Словно оглушили. Меня на фронт не взяли, еще 18 лет не было. А я к тому времени уже закончила курсы медсестер. Меня там спрашивали, как я, такая хлипкая, бойцов таскать буду. Обидно было, ну я и отвечала, что по частям, глупая была.

– Вас зачислили в заградотряд, там было легче, чем на передовой?

– Какое – легче! Вы, наверное, начитались плохой литературы. Симонова читайте. Ничего мы не заграждали. И в обороне были среди первых, и в наступлении. На марше только шли сзади всех. Подбирали отставших или заблудившихся. Тылы зачищали от случайно пропущенных или просочившихся немцев. Мне было даже тяжелее, чем санинструкторам маршевых батальонов. По штатам на заградотряд полагалась всего три медсестры, а в первом же бою под Ерзовкой одна медсестра – Женя Майорова погибла. Мы с Соней работали за троих. Потом прислали еще одну девушку – Шуру. Фамилию так и не узнала. Она в бою под хутором Вертячим вытащила с поля боя больше сотни наших солдат. Под конец ходила, даже не пригибаясь, так ее пуля и достала.

– Страшно было?

– Обидно. Она такая красивая была, а у Женечки дочка осталась… Мы после этого береглись, но страха не было. Когда раненого бойца под огнем перевязываешь, не думаешь, что и сама можешь погибнуть. Нужно ведь и осколки вытащить, и шину, если кость сломана, наложить. Некогда бояться. А уж когда перевалишь его на плащ-палатку и тащишь, то вовсе не до страха – только бы успеть.

– Веселое что-нибудь вспоминается?

– Всякое бывало. Помню 26 декабря 1942-го, как раз на католическое Рождество, зашли мы в село. Немцы большую часть имущества при отступлении бросили, а продовольствие забрали. От домашней скотины только рожки и ножки в крестьянских домах остались. Взялась я холодец варить из того, что было, а специи из немецких запасов позаимствовала. Был там маленький перчик, его тоже в чугунок кинула. Когда холодец остыл, выяснилось, что есть его нельзя – острый до невозможности. Потом тонким слоем на хлеб намазывали, ели и нахваливали.

Забавно немецкого офицера в плен взяла. Он прятался в бараках лагеря для наших военнопленных. Боялся, что наши мужики его убьют, а меня увидел, приполз на коленях – белокурая бестия. Красивый, высокий, а вел себя как нашкодивший пес: «Фрау, фрау, нихт шиссен, фюнф киндер». Пожалела его, гада. Накормила и в комендатуру свела.

В Германии уже, помню, добыли наши ребята бочку спирта и честно прикатили нам, медикам. Я его проверила – действительно чистый, без метанола и всем желающим раздавала. Девочки попросили перед 8 Марта налить канистрочку, а как им ректификат давать. Пошла искать, чем его подсластить, и тут же наткнулась на разбитый дом, где вся кухня была уставлена вареньем. Обрадовалась, но вошла осторожно, с пистолетом наготове. И вдруг голосок такой тонкий: «Тетенька, не стреляйте». По-русски. Спросила, кто там такой боязливый, а мне в ответ: «Власовец я». Я от хохота чуть на спуск не нажала. Вытащила этого власовца из-под коробок, оказался пацан лет тринадцати. В форме РОА и с трехцветным шевроном, как сейчас наши солдаты ходят. Спрашиваю – ты как во власовцы-то попал, недокормленный? Он говорит – немцы велели форму надеть, когда уходили. Нашли мы ему одежонку гражданскую, а про эту страницу его биографии посоветовала забыть.

– Вы много выступали перед разной аудиторией после войны, а о чем никогда не рассказывали?

– В конце войны мы зашли в маленький немецкий городок и увидели страшную картину. Какой-то подонок изнасиловал немку и, уходя, бросил гранату в комнату, где была еще ее малолетняя дочка. Мы обеих спасли и выходили. Я сама доставала осколки без анестезии. Чтобы девочка не кричала – решила отвлечь ее сахаром. Сую ей кусок, а она понять не может, что это за камешек. Заставила лизнуть, тогда она от изумления замолчала. Я слышала, что того офицера нашли и расстреляли.

– Как вы думаете, воевать, убивать – это в природе человека?

– Воевать и убивать – разные вещи. Когда человек идет с оружием на чужую землю ради выгоды или куража – он преступник, несмотря на наличие формы. Убийство противно природе человека. Но если ты защищаешь свою Родину и свой народ от уничтожения, то ты воюешь, и правильно, что воюешь.

– Как встретили Победу?

– На Одере. Вытащила свой пистолет и все патроны, что не пригодились, расстреляла в воздух. Потом сдала его в штаб. Безоружной не осталась, мне бойцы как-то подарили дамский браунинг. Его я и на границе не отдала. На запад мы шли без всякого таможенного досмотра, а вот назад пришлось предъявлять свои личные вещи пограничникам. Я им честно сказала: оружие есть, но вы его не получите. Хмыкнули, печать в солдатской книжке поставили и пропустили.

– После войны пригодился ли вам пистолет и опыт полевой хирургии?

– Нет. Медицина меня никогда не привлекала. Пошла в юридический вуз, подальше от больничных запахов. Бандитов после войны много развелось, но и пистолет мне не пригодился. А нелюбовь к медицине меня до сих пор преследует. Вот, хочу коляску, чтобы по дому и двору самой передвигаться, но как подумаю, сколько комиссий проходить, подтверждая инвалидность, – тошно становится. Молчу и терплю, только девочек своих жалею, что меня, как раненую, таскают.

Беседовал Сергей Бердников

Если вы нашли ошибку: выделите текст и нажмите Ctrl+Enter

Сообщение об ошибке

Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
Неверно заполненное поле
*
CAPTCHA Обновить код
Play CAPTCHA Audio

Версия для печати